?

Log in

Previous Entry | Next Entry

Давно хотел выложить этот текст -- но лишь пару месяцев назад наконец-то набрал его. Сюжет печальный, что поделать, но это живое свидетельство о событиях 108-летней давности.

Автор воспоминаний -- Владимир Дмитриевич Маркелов (1889--1966), старший брат моей прабабушки Жени (она упоминается в тексте). Костя -- их брат. Тетя Валя -- их родная тетя, Валерия Михайловна Маркелова (в замужестве Мюленталь; 1876--1930). Дядя Володя -- дядя автора по отцу.

Заметим, что Костя умер в Варварин день, когда были именины у его бабушки, Варвары Павловны Замятниной (в замужестве Корх), дочери красноярского генерал-губернатора  Павла Николаевича Замятнина, племянницы министра юстиции Дмитрия Николаевича Замятнина.

Первая часть (заключающая в себе радостное событие) -- здесь.



В 1907 году в нашей семье произошло два события: одно радостное – это замужество нашей милой тети Вали, а второе, так сильно нас поразившее, – это кончина нашего Кости, моего брата. 4/17 мая 1907 года в Италии в городе Сан-Ремо тетя Валюша повенчалась с Георгием Людвиговичем, другом всей нашей семьи, который знал всех нас, детей, от самого рождения. Мы все были чрезвычайно обрадованы этим неожиданным для нас событием.

<...>

После этого радостного события зимою этого же 1907 года произошли тяжелые события в нашей семье, надолго выбившие нас всех из колеи. Проведя лето 1907 года в Затишье, мы все вернулись в Москву к началу занятий, за исключением папы, который остался с Женею, заболевшей скарлатиной. Болеть в местности, отдаленной от города (десять километров от Можайска), было в те времена тяжело, на весь уезд в городе был всего один земский врач, да и тот был в отпуске, и его заменял приехавший из Москвы врач Грекулов С., очевидно, из молодых. Местный же Криворотов был весьма опытен и пользовался большим уважением среди местного населения. Волею или неволею пришлось пригласить Грекулова, который очень удачно провел лечение Жениной болезни. Он произвел хорошее впечатление на родителей, и знакомство, начатое в деревне, продолжалось и в Москве.

Этот врач мне лично почему-то не понравился своей самонадеянностью, которая привела к роковым последствиям, когда внезапно заболел у нас Костя (ему в это время было тринадцать лет). Короче говоря, лечение брата Кости было ему доверено. Им был поставлен диагноз «брюшной тиф». Температура была, по его словам, характерна для этого заболевания, а то, что у него болела нога в сочленении с тазом с правой стороны, как будто бы подтверждало его диагноз. Действительно, температура все время держалась свыше 39°, а однажды, как я помню, поднялась до 41,7°, что у людей чрезвычайно редко и не всякое сердце может ее выдержать. Температура держалась уже более недели, врач вычерчивал на бумаге ее кривую, родители встревожились, а врач успокаивал и отвергал желание родителей созвать консилиум.

Мы все, большие и малые, были сбиты с ног, не спали по ночам, мальчик бредил. Как-то раз дежуривший у постели больного слышал, как он в бреду сказал: «Какой я был глупый». Это был действительно бред, но всё же эти слова его имели какое-то основание.

Я вспоминаю одну, очень тяжелую для Кости, ночь, когда он, не приходя в сознание, бредил и горел в огне. Я сам не знаю почему, но в эту ночь, глядя на него, я как-то ясно понял то, что он не будет жить. Мы с братом был очень дружны, и помню, как в эту ужасную для него ночь я спрятался в комнате рядом с ванной и плакал как ребенок, как обыкновенно не плачут по живым. Эта ночь и до сего времени стоит у меня в памяти и до сих пор мне очень тяжелы эти воспоминания, хотя с тех пор прошло более пятидесяти двух лет.

По настоянию родителей консилиум врачей был всё же созван в составе известных в то время врачей: профессора Корсакова (детский врач), профессора Голубинина (терапевт) и профессора Березовского (хирург). То, что нам сказали врачи, нас совсем убило: у брата был найден гнойник в подвздошной полости живота; перевозить в больницу уже было нельзя, надлежало здесь же, дома, сделать немедленно операцию, на благополучный исход каковой не было никакой надежды. При вскрытии профессором Березовским брюшины оказалось, что нарыв уже прорвался в брюшину. Естественным следствием было заражение крови. Будь в ту пору спасительный пенициллин, мальчика можно было бы спасти. В ту пору был лишь соляной раствор да внутривенное вливание «аргентум нитрикум», к тому же и организм был уже сильно подорван.

После операции бедный мальчик еще в течение целого месяца боролся со своей болезнью, у него был сильный организм и могучее сердце, с этой болезнью люди погибают на десятый-двенадцатый день. После операции за Костей ухаживала сестра милосердия Варвара Михайловна, взятая родителями из Вдовьего дома; она была при нем до самой его смерти, последовавшей в декабре в Варварин день (4 декабря старого стиля).

Перед кончиной казалось бы, что состояние его улучшилось, но это, как и всегда, предвещало конец. Как выяснилось впоследствии, нарыв в подвздошной полости у брата сделался вследствие удара в школе (5-я гимназия) во время игры или драки (конечно, не злонамеренной, а обыкновенной школьной забавы), и он это обстоятельство скрыл; этим, очевидно, и объяснялись его слова в бреду «какой я глупый». Очевидно, он этими словами хотел сказать, что он жалеет, что о происшествии с ним он ничего не сказал родителям.

Похоронили Костю на Ваганьковском кладбище, рядом с дядей Володей, также умершим в юных годах девяти лет от роду от скарлатины.

Отчаянию родителей и нашему не было границ, мы так любили нашего Костю, да его и нельзя было не любить. Это была первая смерть родного человека, которую я увидел так близко. Вспоминаю, что по возвращении с кладбища я сразу почувствовал в доме пустоту, а когда сели за стол, мы с горечью увидели незанятое, пустое место. Это ужасно тягостное ощущение!

Отец и мать горевали очень сильно, и особенно мы почувствовали отсутствие Кости, когда приехали летом 1908 года в Затишье, которое он так любил. Отец даже стал подумывать продать дачу, так как всё здесь так живо его напоминало.

После смерти брата у меня, несмотря на мой юный возраст, так сильно расстроились нервы, что родители отправили меня на Рождество в город Тверь, к дяде Коле, а сами, забрав сестер, уехали в Тверскую губернию, где мы когда-то жили на даче у Балкашиных в уютном имении Голубино (станция Пожитово Новоторжской железной дороги).

Эти печальные строки я решил включить в эту тетрадь, так как в моем уме и в моей памяти воспоминания о Косте, так же как и о тете Вале, всегда ассоциируются с Затишьем, которое они любили оба.