?

Log in

Previous Entry | Next Entry

Я наконец-то закончил набирать воспоминания моего двоюродного прадеда, Владимира Дмитриевича Маркелова (1889--1966). В тетради, хранящейся у меня дома, помимо воспоминаний самого дяди Володи содержится записанный им в 1946 году рассказ его дяди, моего двоюродного прапрадеда, Николая Михайловича Маркелова (1872--1952), о кончине его, Николая Михайловича, отца -- Михаил Дмитриевича Маркелова (1814--1884).

В настоящей публикации рукописный текст воспроизводится с незначительными косметическими изменениями: мы позволили себе лишь упорядочить пунктуацию, разбить текст на абзацы и в одном-двух случаях чуть подправить авторскую стилистику (точнее, даже не столько стилистику, сколько те особенности рукописного текста, которые в тексте печатном смотрелись бы странно). Сокращения раскрываются, числительные (кроме дат) пишутся словами.



Воспоминания д. Коли (Н. М. Маркелова).
Записал в 1946 году В. Д. Маркелов с его слов
Это произошло 11 июня 1884 года. Мы всею семьей приехали из столицы в нашу усадьбу Красный Стан, где мы обычно из года в год проводили лето. На этот раз не было с нами брата Володи, который скончался в Москве в 1875 году от скарлатины в девятилетнем возрасте. Родители очень горевали тогда и продали наш московский домик, что на Малой Никитской, врачу окулисту Крюкову, а сами переехали в Санкт-Петербург, так как в Москве всё напоминало Володю. Володя был удивительный мальчик, и про него говорили, что такие дети не жильцы на белом свете… Грусть родителей была безгранична, и после смерти брата, совершив путешествие за границу (Италия, Франция), где родилась наша сестрица Валюша в 1876 году, [они] переехали в Санкт-Петербург.

Мы выехали в этот год из Москвы (прибыв из Петербурга) 8 июня 1884 года. Погода стояла великолепная – до Можайска доехали очень хорошо. В Можайске, выгрузив бесконечное количество багажа, наняв телеги и ямщиков, двинулись в Красный Стан. Расстояние всего тринадцать верст. Приехали на место среди дня, а из Москвы выехали рано утром, с тем поездом, что приходил в Можайск к двенадцати часам дня. Мы ехали всей семьей, моя мать Екатерина Валериановна, отец мой Михаил Дмитриевич (он в это время вышел в отставку с чином генерал-майора) и мы, дети: брат мой Дмитрий двадцати лет, Константин шестнадцати лет и я, Николай, двенадцати лет, а также и наша сестрица Валюша, ей было тогда менее восьми лет; с нами приехала и домашняя прислуга, наша московская кухарка (для уборки комнат брали из деревни, из местных крестьян). Дом к нашему приезду был приготовлен, то есть убран и полы вымыты.

Оставив дома взрослых за уборкой и распаковкой вещей и почувствовав здесь настоящую свободу после долгого сидения в городе и ученья, мы поспешили сбежать в наши любимые места, не забыв побывать в поле, и у большого оврага, и под большою ёлкою, около дома, где стояла наша любимая скамейка. Набегавшись вволю по полям и лесам, мы вернулись домой хотя и усталые, но бодрые и радостные.

После деревенского обеда, который нам показался гораздо лучше и вкуснее городского, взрослые, отец и мать, пошли отдохнуть в свои комнаты. Мама с Валюшей поместилась в первой половине дома, выходящей во двор, там были рядом две небольшие комнаты, в одной из них поместилась мама с Валюшей, а рядом – братья Митя и Костя. Что касается меня, то меня устроили с отцом вместе, в так называемой угловой, во второй половине дома, выходящей в парк. Комната эта была, собственно говоря, кабинетом отца – она была большая, в ней был большой кожаный диван, письменный стол, а рядом с диваном небольшой мраморный столик для шахмат. Здесь же и поставили мою кровать, только у другой стены, против дивана, на котором всегда спал отец.

Когда всё понемногу было поставлено на места, вся семья была устроена на ночь, а родители немного отдохнули, мать пошла с нами осмотреть наше несложное хозяйство, а мы снова вырвались на волю из комнат. Не помню уже сейчас, чем были заняты братья, а мы с папой и Валюшей отправились на речку через парк по большой дороге, спускавшейся прямо вниз мимо курганов к Москва-реке. Там уже к нашему приезду на старом месте была поставлена купальня. Я очень любил ловить рыбу (наследственная страсть Майковых), и в этот раз прихватил с собою удочку и баночку червей. Мы спустились к реке, вечер был тихий и теплый, отец, как я сейчас помню, сел на берегу около купальни и смотрел, как я ловко вытаскивал ершей. Клев был великолепный, и сестрица Валюша помогала мне в моем занятии, то есть клала рыбу в ведерко и меняла воду.

Как сейчас помню этот вечер: такая тишина, только редкие всплески рыбы и далекая кукушка нарушали тишину июньского вечера. Кругом, куда ни поведешь глазами, всё лес, лес и лес в синеватой дымке, и, кажется, за этим лесом и поворотом реки кончается мир, и ничего и никого нет на свете, кроме этой покрывающейся дымкой реки и нас здесь троих, сидящих на обрывных берегах. (Кто бывал в Красном Стану, то, наверное, заметил, что, выйдя по большой дороге к реке, она круто поворачивает направо и действительно кажется, что за этой лесной преградою кончается наш мир.) Мы все до самозабвения любили эти места, наш уютный милый Красный Стан, а как-то особенно его любила наша милая мама, да и не мудрено было: всё то, что там было, – всё создано было ее собственными руками: и дом наш был ею перестроен, и все хозяйственные постройки были делом ее рук, и милый наш лес, превращенный в парк. Особенно мы любили нашу еловую подъездную аллею к нашему дому.

Во время рыбной ловли в это вечер я хорошо, на всю свою жизнь запомнил лицо, фигуру и выражение глаз отца. Он такой любовью и грустью смотрел на нас, и это как-то омрачало великолепие и красоту этого тихого, летнего вечера и не давало мне полностью осознать свою радость и счастье от общения с природой. Я был еще мал тогда, и было мне всего двенадцать лет, но всё же мои взгляды и мысли обращались невольно к отцу, и мне так хотелось его спросить, почему он так печален и так грустно смотрит на нас. Будь я немного старше, я поделился бы с ним моими мыслями и, может быть, с мамой и братьями, но это так и осталось невысказанным и осело на дне моей души, и лишь теперь, вспоминая об этом моменте и приводя в памяти события, я думаю, не было ли у отца предчувствия чего-то тяжелого и невозвратимого.

Вернулись мы домой с достаточным уловом, рыбы хватило на уху, которую так любил отец. После дороги мы сильно устали и рано легли спать.
Утро 9 июня выдалось на редкость хорошее, мы не могли нарадоваться погодою, мы ездили в ближайший лес с отцом, чтобы наметить деревья для рубки. Весь этот день прошел как-то незаметно: у родителей в хозяйстве, а у нас в подготовке к переходу от городской жизни на деревенский лад. Мы наметили соорудить качели направо от дома в лесу, около парка, за дорожкой, где стояла огромная, изогнутая елка, похожая на лошадь. Действительно, она очень походила на лошадь, и мы, взбираясь на нее, воображали, что действительно скачем по горам и лесам. Второй заботою было соорудить городки, которые для нас были большой забавою, особенно когда в них принимал участие отец. Так в разных делах день незаметно дотянулся до вечера.

Днем приходили красностанские крестьяне поздравить нас с приездом и, конечно, по установленной традиции принесли подарки: яйца, лепешки ржаные (на сметане) и творог, а мы их угощали во дворе около дома, поставив стол. Угощение, конечно, – чай и московские булки с разною снедью. Конечно были песни (хоровые), а девушки и молодые бабы (молодки) плясали русские танцы свои красностанские. Не обошлось, конечно, без вина, так как некоторые из мужиков не любили чай, а предпочитали перед закускою выпить стаканчик вина.

В этот день 9 июня мы легли довольно поздно, так как было очень много впечатлений и разговоров об истекшем дне. Все разошлись по своим комнатам, а я лег спать в комнате с отцом. В эту ночь я очень скоро заснул, как вдруг среди ночи я услышал какой-то сильный шум, похожий на падение чего-то тяжелого; я проснулся и увидел на полу отца, лежащего около дивана, он тихо стонал, а из виска его маленькой струйкой текла кровь. На дворе только что начало немного светать, было, очевидно, около двух часов ночи. Я отчаянно вскрикнул и, вместо того чтобы помочь отцу, с криком и плачем выбежал из комнаты разбудить мать. Я был чрезвычайно испуган! Когда все пришли в комнату, то мы увидали, что отец без сознания и что, падая с дивана, он ударился виском об угол мраморного шахматного столика. Отца подняли, положили на диван, но он в сознание не приходил. Сейчас же был послан верховой в Клементьево за врачом, там был артиллерийский лагерь. Доктор приехал, но привести в чувство отца не удалось – это был удар (ему было или, вернее, только что исполнилось в этом  1884 году только 64 года) [запись на полях (вероятно, рукой О. В. Чижова): «Ошибка!»; действительно, по имеющимся у нас данным, М. Д. Маркелову в 1884 году было 70 лет. -- Ф. Л.]. Как выяснилось, он потерял сознание не от того, что ударился о мраморный столик, а, очевидно, потому, что, поднимаясь с дивана, потерял сознание, а затем уже ударился о столик. Лечение не помогало, хотя врачи принимали все необходимые меры. Он всё время был без сознания. Надежды на улучшение никакой не было.

Так как моя мать была глубоко верующей, то она 10-го числа вечером пригласила из села Тёсова местного священника, отца Ивана Лебедева (его сын Сергей впоследствии наследовал место отца своего и служил в Тёсове до самой октябрьской революции). Отец всё время был без сознания, но тут произошло странное явление: когда дрожки тёсовского священника прогремели около нашего дома и он поднялся на крыльцо – отец пришел в сознание и был всё время в полном сознании, пока совершалась служба. Она даже сказал матери: «Катюша, не забудь поблагодарить батюшку». Как только священник сел на дрожки и поехал обратно в Тёсово, отец впал снова в забытье. Он так и скончался, не приходя в сознание, 11 июня 1884 года в полдень.

Отец был военный, его хоронили в местном тёсовском кладбище с воинскими почестями; из Клементьева была командирована рота солдат и военный оркестр. 14 июня 1884 года его останки под звуки траурного марша был опущены в могилу в селе Тёсове, около самой церкви (южная сторона). Из Москвы приехали на похороны родственники и сослуживцы отца.

После похорон мы прожили в Красном Стану до половины августа и к началу учения возвратились в город.

Мой рассказ не был бы закончен, если бы я не добавил следующее. Незадолго до отъезда нашего в Красный Стан моя мать Екатерина Валериановна видела сон, который она рассказала старшим братьям и, очевидно, в то время не придала ему никакого значения. Ибо она о нем вспомнила вместе с братьями лишь после смерти отца. Вот почти дословное повторение ее рассказа: «Я вижу, что мы всей семьей находимся в Красном Стану. Как-то утром я встала и вышла в наш зал. Вижу, что в зале около стены стоят на постаменте бюсты моего дяди художника Николая Аполлоновича (скончался в 1873 году) и брата моего Аполлона Николаевича (поэт). При входе моем в зал дядя Николай Аполлонович сошел с постамента и подошел ко мне и сказал: “Катюша! Один из вас должен уйти!” Я его спросила: “Не я ли, дядя?” – “Нет, – ответил он, ты нужна еще детям!” С этим словами я проснулась. Об этом сне я рассказала своим старшим сыновьям Мите и Косте и скоро его забыла и вспомнила лишь после смерти моего мужа».

Этими словам закончил свой рассказ мой дядя, Николай Михайлович.
Записал: В. Д. Маркелов.